Copyright    ©    Тарасов А.В.    1994-2007

 

На главную     Назад

_____________________________________________________________

 

 

01     02

 

Удивительно, как Анна-Екатерина таинственно воспринимала тайны Евхаристии при совершении литургии. Однажды Брентано вошел к ней в ту минуту, когда звонили к обедне, и застал ее погруженной в глубокое созерцание. После Эммерих рассказала: "Я только что видела над алтарем, где священник служит литургию, великую Жертву искупления Спасителя, отдающего Себя на Кресте Отцу. Матерь Божия и святой Иоанн стояли возле Креста. Я постоянно вижу эти образы и днем и ночью, вижу верных, присутствующих на литургии, и священников, совершающих ее. Сперва вижу церковь в Дюльмене, потом вдали другие церкви, церкви всего мира, как видишь дерево, возле которого стоишь, а вдали - целые леса. Я вижу, как служат литургию в разных частях света, в разные часы дня, вижу места, где служат, где служили еще во времена апостолов. Над алтарем я вижу поразительную картину: ангелы добавляют то, что небрежный священник иногда пропускает. Я видела, как множество священников недостойно совершали это неизреченное таинство. Подчас более половины – те, кто обращает внимание лишь на внешний обряд. Они боятся оскорбить взоры людей, направленные на них, но оскорбляют самым кощунственным образом Самого Бога. Как велика к нам любовь Спасителя! Он продолжает без перерыва Свою Жертву в таинстве Литургии, Жертву за наше спасение. Литургия – это постоянное наше искупление, таинственно совершаемое. Все действия Божий вечны. Но по отношению к людям, подчиненным времени, обетование происходит реально. Оно действует на человека со всей свойственной ему силой."

Благословение духовника и его наставления Эммерих чувствовала даже во сне. Из записей Брентано:

"Как велико и трогательно ее полнейшее послушание духовни­ку, пастырскому повелению. Когда наступало время укладываться в постель (Брентано пишет о том времени, когда Эммерих была уже беспрерывно прикована к своему ложу), ее духовный отец говорит: "Сестра Эммерих, надо встать по послушанию". Она тотчас же пробуждалась от видений и старалась приподняться. Я однажды попросил о.Либерта произнести эти слова по-латыни совсем тихо, едва слышно, из другого конца комнаты. Он неслышно произнес. Мгновенно приподнявшись в постели, сестра Эммерих пыталась встать. "Что с вами?" – спросил о.Либерт. "Меня зовут", – ответила она. Латинские молитвы в церкви и весь ритуал службы были ей понятны, как ее родной язык. Анна-Екатерина наивно говорила об этом так: "Я никогда не понимала различия языков, когда дело шло о священных предметах, потому что я слышала не слова, а чувствовала сам предмет".

Эммерих носила в ладанке короткий отрывок из Евангелия от Иоанна и объясняла это так: "Еще в детстве начало Евангелия апостола Иоанна виделось мне священным, светящимся, подкрепляло меня, поднимало: при всякой опасности и страхе я повторяла с глубоким доверием: "И Слово стало плотью и жило среди нас". Я слыхала от духовных лиц, что эти слова трудно понимаются. Почему? Это так просто..."

Освященные руки священнослужителей Анна-Екатерина чувствовала и сквозь сон. Когда входил ее духовник, она во сне пыталась приподняться и тянула руки к его рукам.

"В самом аду, – говорила Эммерих, – будут отличены руки, освященные рукоположением. Если бы люди видели то, что мне приходится видеть, они бы не говорили, что рукоположение – простой обычай. То поток живой воды, текущий из времен и из жизни Самого Спасителя".

Еще с детства, если Анна-Екатерина слышала или видела что-либо, не касающееся Бога или церкви, она бежала от толпы, если не могла отделиться, – закрывала глаза, затыкала уши. Эммерих говорила, что все бесполезное для души приносит ей урон. И то, в чем отказываешь себе во внешней жизни, во сто крат получишь взамен в жизни внутренней, в мире благодати.

"Так, – говорила она, – обрезают виноградную лозу и плодовитое дерево, чтобы они дали больший урожай. Без обрезания они давали бы лишь ветки".

Брентано пишет: "Необычайно интересно в истории этой прекрасной девушки, что ей открывается с самых ранних лет все ее будущее. Все различные задачи, которые она бралась разрешить, все препятствия и предстоящую работу, все ей было показано заранее во сне и большей частью было показано символически, в глубоких, связанных между собой образах".

Однажды, когда она работала в поле с матерью, братьями и сестрами, при звуке колокола, призывающего к молитве в женском монастыре в Коесфельде, у нее появилось сильное желание уйти в монастырь. Чувство это было так сильно, что Анна упала в обморок, и ее пришлось унести домой. После этого Эммерих долго болела, точно что-то подтачивало ее силы. То было страстное желание более совершенной жизни.

Первая исповедь и затем первое причастие в возрасте семи лет произвели удивительное действие на ее внутреннюю жизнь. При первом причащении Анна-Екатерина просила у Бога, чтобы Он сделал ее такой, какой Сам хотел. Эммерих отдала себя Господу всецело и безвозвратно. В семнадцать лет Анна-Екатерина ушла жить в Коесфельд, к набожной девушке, у которой училась шить. Пробыв там несколько лет, вернулась домой.

Когда Анна-Екатерина начала работать иглой, она опасалась, что постоянные видения будет мешать ее работе, а, главное, обратит на себя внимание окружающих. Однако тут ее мольба о помощи была услышана. Всегда, когда с ней заговаривали, ангел помогал ей найти нужное слово для ответа. Руки ее не переставали усердно работать, несмотря на постоянные видения. И до последних дней своей жизни она часто проводила целые ночи не только в молитве и духовной деятельности, но и в работе. Анна-Екатерина постоянно шила для бедных людей, для рожениц.

Все эти годы Эммерих пыталась попасть в монастырь, обращалась в разные обители. Но из-за бедности ее не принимали. К двадцати годам Анна-Екатерина скопила, благодаря усидчивой работе, сумму в двадцать талеров, казавшуюся ей огромным состоянием. С этими деньгами отправилась к органисту в Коесфельд. То был прекрасный человек, верный христианин. С его дочерью Анна-Екатерина познакомилась, живя в Коесфельде. Она надеялась, научившись играть на органе, быть, наконец, принятой в монастырь. Однако ее постоянные страдания за бедных и желание помочь им не дали ей возможности учиться играть. В семье органиста была нужда. Эммерих скоро раздала, что имела, обслуживала бесплатно семью органиста, помогала бедным, ухаживала за больными.

С тех пор, как она себя помнит, видела своего ангела-хранителя. Словно ему дано было задание вести это существо, малое и ничтожное для временных и земных отношений, но способное понять с самых ранних пор все невидимые блага, вечные тайны Божии. Во всем с его помощью она искала Бога, все относила к Господу. Господь был первым благом, которое Анна ощутила, и столь сильно сразу была им поглощена, что земное никогда не могло отвлечь ее от Него. Свет ее ангела сиял для нее с самого детства как солнце, был атмосферой, в которой жила и дышала. Вся душа ее была открыта пред ним, и всечасно Анна стремилась к полной чистоте душевной, которой требовал от нее ее Хранитель. До самой смерти осталась простым, правдивым, светлым, незлобивым ребенком. Волю свою она отдавала своему Водителю, чтобы он, направляя ее разум, освящал ее, а сердце очищал бы покаянием и искуплением, чтобы сделать его свободным от земного, жилищем Божиим. "Я не хочу иметь ничего скрытого в своем сердце, никакой скрытой складочки", – говорила Анна-Екатерина.

Водительство ангела-хранителя было дано Анне-Екатерине как дар, который по мере применения давал большие плоды. Чем больше она стремилась стать достойной такого водительства, тем теснее была с ним внутренне связана.

Полное послушание воле Божией, полное отдание себя в жертву за других было с детства ее пламенным желанием. И ангел вел ее туда, где помощь была всего нужнее. Как пламя огня несется по ветру, так ее охваченная любовью душа следовала его зову, когда он вел ее в место скорби и нужды. И не было границ этой отдаче себя за других.

"Ангел зовет и ведет меня то туда, то сюда. С ним я постоянно в пути. Он ведет меня к людям, которых я видела редко, а также к совсем неизвестным. И я переношусь быстро, как мысль.

Я с детства привыкла молиться, чтобы Господь предохранил людей от крушения зданий, пожаров и других бедствий, угрожающих им. И часто после этих молитв я видела, как отвращались от людей эти бедствия. Эти молитвы необходимы, и надо говорить о них, чтобы и другие люди таким же образом приносили пользу людям, даже если не видят плодов от этих усилий.

Я вижу возле себя и в самых отдаленных местах мрачные видения, вижу покинутых, голодных, больных, безумных, умирающих без Святого Причастия, несчастных, заключенных в тюрьмах, в подземельях, на кораблях, в пустынях и больших городах. Почти каждую ночь я в пути, и кажутся мои путешествия много реальнее обычной жизни. Но мне непонятно, как я могу помогать, оставаясь дома, на своем ложе.

И сказано было мне Господом и Его Пресвятой Матерью: "Все, что человек может сделать для Бога и для ближнего своего, и желает от всего сердца, он делает это в молитве своей. Ты делаешь то, что ты желаешь и к чему стремишься, и ты видишь сделанное тобой. Ту помощь, которую ты жаждешь оказать ближнему, ты уже оказываешь ему. Если не можешь помочь физически, то помоги духовно".

Вот как описывала Эммерих свои молитвенные труды:

"Когда я молюсь вообще за нуждающихся в помощи, я мысленно направляюсь к Крестному пути в Коесфельде. И на каждой из двенадцати остановок пути вижу тех несчастных, которые просят и получают помощь.

Так сегодня, 2 декабря 1818 года, я молилась на коленях на первой остановке за тех, кто будет исповедываться в этот день (то был праздничный день). И тут я увидела во многих христианских странах верных христиан, молящихся дома, идущих на работу и размышляющих о состоянии своей совести. Я молилась за них, видела, как они укрепились в решении никогда не ложиться спать с неисповедованным грехом на совести. Я молилась за них и видела их. На второй остановке молилась за тех, кому нужда, бедность не давали покоя, и я просила Спасителя послать им утешение и надежду. Я проникала в жалкие хижины, где жители не могли уснуть, так как на следующий день у них нечего было есть. И по моей молитве они уснули спокойно. На третьей остановке молилась Господу прекратить ссоры и вражду. Тут в бедной семье я увидела мужа и жену. Они ссорились и дрались чем попало. Я с огорчением стала молиться за них. Супруги успокоились, помирились и заснули.

На четвертой остановке думала о путниках, молилась, чтобы в пути своем они вспоминали странников Святых в Вифлееме, о Младенце Иисусе Христе. Тут я увидела одного путника смешного вида с мешком за спиной. Уставший и раздраженный, он споткнулся о камень, упал на дороге и закричал: "Сам черт сунул мне на дороге этот камень". Но, поднявшись, он снял шляпу, помолился, задумался о Божием.

На пятой остановке молилась я о заключенных..."

Еще до поступления в монастырь Эммерих получила милость, которую Господь давал до нее некоторым святым душам – всецело отдаваться почитанию Его Святых Страданий.

"За четыре года до моего поступления в монастырь, в 1798 году, когда мне шел двадцать третий год, полдня провела в старинной часовне в Коесфельде. На коленях возле Распятия молилась со всем усердием, на какое только способна. Я вся была погружена в созерцание, когда увидела Спасителя, вышедшего из дарохранилища, где обычно находятся Святые Дары. Он весь блистал Светом. В левой руке Он держал венок из цветов, а в другой – терновый венец, и дал мне выбрать. Я выбрала терновый венок, и Он положил его мне на голову. Я прижала его к голове. Тут же почувствовала сильнейшую боль, а Господь исчез. Церковь пришли запирать, мне надо было уходить. Со мной была одна подруга. Я подумала, что она видела все происходившее со мной и спросила ее, нет ли у меня раны на лбу. Подруга ничего не видела, но не удивилась, так как слыхала о некоторых необыкновенных вещах, происходивших со мной.

На следующий день лоб и виски распухли и сильно болели. Боль часто появлялась и продолжаясь подолгу и днем, и ночью. Сперва я не замечала крови на лбу. Однажды мне сказали подруги, что у меня чепчик на голове весь в крови. Я стала глубже надвигать его на лоб, и мне удалось скрыть раны до поступления в монастырь. Там их заметила одна сестра, но обещала никому не говорить и честно, по-монашески, сдержала слово".

Подобное событие встречается в жизни многих святых, где они чувствовали подлинную боль от тернового венца после видения Спасителя, предлагавшего им выбрать венец цветов или венец терновый.

Брентано много раз видел, как текла кровь по лбу и щекам Эммерих, и в довольно большом количестве, смачивая платок, покрывавший ее шею. Часто кровь с потом скатывалась со лба мученицы.

Монастырская агапа не сумела сохранить строгость устава хорошо поставленных обителей, где умеют испытывать и определять призвание послушниц. Здесь Провидение послало Эммерих тяжелые испытания.

Скорби ее в монастыре были бесчисленны. Ни одна из мона­хинь, ни один из священников или врачей не хотели понять ее состояния. Эммерих научилась скрывать от простых людей, с которыми жила ранее, те блага, которые ей посылались Господом. Насколько же стало труднее при общении с монахинями, хотя и верующими, но любопытными и завистливыми. Они не имели ни разумения, ни широты понимания, чтобы оценить все более многочисленные и удивительные милости, получаемые ею. Анна-Екатерина виде­ла и слышала все, что думали и говорили вокруг нее. Их мысли и слова, противоречащие любви и милосердию, пронизывали, как острые стрелы, ее сердце, хотя бы и произносились в другом конце здания.

Избранница Божия страдала с любовью и терпением, не показывая своих чувств. Подчас она не могла сдержаться, бросалась к ногам той или иной сестры и молила о прощении. Недовольные тем, что Эммерих обнаружила скрываемые от нее мысли, ее стали обвинять в подслушивании у дверей и делали всевозможные нелепые предположения на ее счет. Ее присутствие стесняло всех, так как сердца их, самые сокровенные мысли были открыты для нее.

Монастырские правила, дорогие для души истинно верующей, были часто нарушаемы в общине. Анна-Екатерина духовно видела все нарушения. Подчас, сама не сознавая как, она стремилась в те места, где нарушался устав молчания или бедности и напоминала нарушающим статьи устава, как будто они были ею ранее изучены. Ее невзлюбили и не выносили те, кто был лишен горения веры и в ком царило равнодушие. Часто в церкви она часами плакала над грехами, над неблагодарностью людей, над ранами и страданиями Церкви, над недостатками сестер-монахинь, как над собственным своим несовершенством и ничтожеством. И кто мог понять эти слезы, внушенные нежным сочувствием, – разве Тот, пред Которым они проливались; люди видели в них себялюбие и своеволие.

По мнению ее духовника, Эммерих должна была подходить к Святому Причастию чаще остальных послушниц, так как смертельно страдала от живейшего желания соединиться со Господом, жаждала благодати как манны Небесной.

Ревность веры возбуждала зависть, и ее часто обвиняли чуть ли не в лицемерии. Кроме того, Анна-Екатерина постоянно слышала упреки в том, что в монастырь она – простая деревенская девушка – попала без денежного вклада и без образования. Больше всего ее огорчало то, что она являлась поводом для многих грехов, и умоля­ла Господа возложить наказания за все эти грехи на нее одну.

Приблизительно к Рождеству 1802 года Анна-Екатерина опасно заболела, испытывая страшные сильные боли в сердце. Она поправилась, но боли остались еще на несколько лет. Видя ее болезни, монахини говорили, что она станет в тягость монастырю. Эммерих же продолжала усердно работать, оказывая всевозможные услуги окружающим. То было самое счастливое время ее жизни, несмотря на страдания, переносимые ею. 13 ноября 1803 года она приняла пострижение и сделалась невестой Христовой.

"В моей бедной келье был стул без спинки и другой без сидения, подоконник заменял стол. Мне же казалось, что все великолепие Неба обитало тут со мной. Часто ночью я обращалась к Господу, говорила просто, по-детски, как привыкла говорить с Ним с первых лет жизни, благодарила за Его милосердие. Сестры-монахини, слышавшие меня, обвиняли в дерзости. Однажды я сказала, что наоборот, мне кажется, нельзя подойти к Таинству Причащения, не поговорив, не подготовившись беседой со Господом. Моим словам удивились, и выбранили меня. Но бесконечный мир с Богом и людьми наполнял мою душу. Когда я работала в саду, птички прилетали ко мне, садились на плечи, и мы вместе пели хвалу Спасителю. Мое желание принимать Святые Дары было так сильно, что часто ночью вставала и не могла находиться в келье. Я шла в церковь, если она была открыта. Если же она была заперта, я становилась на колени у дверей или у стены. И так оставалась во всякую погоду, пока не приходил священник, и часто, по доброте своей, раньше времени давал мне Святое Причастие. Я принимала Господа Бога моего с величайшим счастьем".

Величайшее утешение и подкрепление Эммерих находила в близости Святых Даров. С тех пор, как она поступила в монастырь, счастье быть поблизости со Святыми Дарами покрывало все страдания. Всего радостнее для нее было убирать храм. Точно невидимые руки помогали ей взбираться на самые высокие места, убирать, обметать церковь. Никогда она там не чувствовала себя одинокой. Будучи в своей келье или в другом месте монастыря, она духовными очами непрерывно обращалась к монастырю. Она в буквальном смысле душой и телом, мыслями и чувствами была обращена к Господу в Его таинственном пребывании над алтарем.

Как цветок тянется, обращаясь к солнцу, так все ее существо тянулось к Господу. Тут же испытывала она и величайшее страдание, сознавая всю тяжесть переживаемого времени, когда стали преследовать поклонение Святым Дарам, стали оспаривать присутствие Божие в Таинстве, преследовать сами церкви и монастыри под предлогом ложного просвещения. Весь ужас этих кощунств вставал пред ней, когда она молилась на коленях у алтаря.

Болезни ее все усиливались и не позволяли ей исполнять заданную работу в монастыре. Ей приходилось быть помощницей, служанкой у других монахинь. Так исполнилось ее желание быть последней. Никогда она не ставила себя выше кого-либо в монастыре, всегда прислуживала и делала всякую работу, самую тяжелую, с величайшей радостью и усердием. Ее обычной молитвой была беседа с Господом, подобно тому, как дитя говорит с отцом своим. Или же она погружалась в созерцание. Бывало, за столом во время трапезы она не замечала, что говорили о ней.

Болезни, одна тяжелей другой, несли ей страдания. К ее личным болезням присоединялись чужие болезни, страдания за грешный христианский мир. Она чаяла, чтобы открыть двери рая уходящим душам, недостаточно его заслужившим.

Когда помимо ее желания врач пытался лечить ее, она страдала и говорила подчас: "Страдать в спокойствии души казалось мне всегда самой желанной долей человека, и если бы зависть не была злой, мне кажется, что сами ангелы завидовали бы этому преимуществу, данному человеку пред ними. Кто хочет терпеть в духе Евангельском и страдать, тот должен с благодарностью принимать часто назойливые утешения, лекарства, все бремя, посылаемое с Крестом Христовым.

Я сама не понимала всего того, что происходило со мной, просто принимала, что посылалось Господом. Я знала, что борьба шла во мраке, в который погружено человечество. Я отдалась как жертва в руки Божии, но находилась в мире и должна без ропота подчиняться правилам и мудростям мира сего. Если бы я могла ясно соз­навать все происходящее со мной, все равно никто не понял бы меня. И врач принял бы меня за умалишенную и стал бы давать еще больше этих дорогих и неприятных лекарств. Я много от них страдала, особенно во время моего пребывания в монастыре. Часто они вели меня на край могилы, и тогда Господь, сжалившись, возвращал мне здоровье".

3 декабря 1811 года монастырь Августин в Дюльмене был закрыт вместе с рядом других монастырей. Церковь также закрыли, монахини рассеялись. Анна-Екатерина лежала больная, без всяких средств к существованию. Одна бедная девушка, сторожиха в монастыре, ухаживала за ней из жалости. Им двум, а также старичку-священнику, о.Ламберту, эмигрировавшему из Франции и жившему в домике в стенах монастыря, разрешено было пожить еще в монастырских стенах до весны 1812.

Эммерих была настолько тяжело больна, что ее с трудом перенесли в другое помещение. О.Ламберт, сам больной и безродный, одинокий, не оставил Эммерих во время крайней нужды. Все, что наблюдал священник в ее внутренней жизни за эти десять лет, таил в себе с благоговением. Он считал себя призванным хранить неизвестное людям сокровище и тайну ее видений, вверенных ему Господом. Поэтому, когда им пришлось покинуть монастырское помещение, он переехал с ней в дом вдовы Ростас в Дюльмене. Он снял ей крошечную комнату, выходящую на улицу, на уровне с землей.

Из тишины и скрытости посвященного Богу убежища Эммерих была брошена беспомощной на шумную улицу, чтобы начать новую страницу своих странствий.

Здесь Анна-Екатерина оставалась до осени следующего года. Ее общение с миром сверхъестественным становится все сильнее и постояннее. Господь готовил свою рабу к тому, о чем она не подозревала.

Спаситель хотел запечатлеть на своей смиренной рабе печати Своего Креста и Своего Распятия, Своих Святых Ран. Тайна сия, бывшая ранее соблазном для иудеев и безумием для греков, и сейчас для многих (так называемых христиан) является соблазном и безумием.

С ранних лет Анна-Екатерина умоляла Спасителя запечатлеть на сердце своем знак Креста, чтобы никогда не забывать о Его бесконечной Любви к нам. Теперь, когда революция выбросила ее из монастыря снова в мир, Эммерих еще усерднее молила Господа об этой милости. Но Анна-Екатерина никогда не думала о печати внешней и заметной. 22 августа 1812 года она молилась с распростертыми руками, погруженная в экстаз. Она увидела юношу, блистающе­го светом (так обычно видела Господа). Приблизившись к ней, Он начертал правой рукой знак Креста на ее теле. И она не подозревала, что знак Креста остался на теле наподобие родимого пятна. Обе перекладины были в ширину с полмизинца, а в длину – около трех мизинцев. Впоследствии на месте небесного знака кожа часто вспухала в этом месте, как после ожога. Подчас открывалась рана и текла кровь. Эммерих некоторое время не замечала ничего, и никто не знал тайного смысла Креста. Спустя несколько недель Анна-Екате­рина опять молилась и увидела Господа в том же образе. Он протянул ей правой рукой небольшой крест, величиной в три мизинца. Эммерих взяла крест, с любовью прижала к груди. Крест показался ей белым и мягким, как воск. Пойдя затем в сад с одной соседкой, она упала без сознания, боль в груди усиливалась. Анна увидела на груди знак креста, красного цвета, довольно глубокий. Ее спутница увидела и рассказала другим. 1 ноября Эммерих вышла из дома в последний раз и едва добралась до церкви. Следующие два месяца она была близка к смерти и получила все таинства для умирающих. В Рождество Христово изображения двух крестов были на груди у нее. Из одного кровь текла почти всегда по средам, с малым исключением. Если на грудь клали бумагу, получался отпечаток красноватого креста. К 1814 году это явление сделалось реже, а затем исчезло. Появлялась лишь слабая краснота в дни Страстной недели в пятницу. Но на это перестали обращать внимание. Такая печать креста наблюдалась в жизни некоторых святых и блаженных.

В последние дни 1812 года произошла стигматизация. 20 декабря, около трех часов пополудни, Анна-Екатерина лежала с руками, сложенными крестообразно, неподвижная, погруженная в экстаз. Святая, созерцая Святые Страсти Господни, молила пламенно, просила милости участвовать в Его страданиях. Она произнесла 5 раз "Отче наш", в память пяти Ран Спасителя, и почувствовала глубокое свое единение со Господом. Внезапно она увидела свет, спускавшийся с потолка ее смиренной горенки. В центре этого света увидела Распятого Спасителя. Его раны сияли, как блистающие сферы. Сердце Эммерих было преисполнено болью и вместе радостью. При виде пяти Ран Господа ее желание испытать страдания Сына Божия сделалось столь неудержимым, сильным, что как бы стремилось навстречу Его ранам на руках, ногах и на боку. Лучи, выходящие из Распятия, соединялись в острие копья. И в то же мгновение капли крови оказались на полученных ею ранах. Ее экстаз продолжался еще долго, и когда Эммерих очнулась, недоумевала, как ее сложенные крестообразно руки изменили свое положение. Ее удивление усилилось безмерно, когда она увидела у себя кровь на руках, на ногах и на боку. Дочь хозяйки дома, девочка, вошла в комнату, заметила следы крови на руках сестры Эммерих. Анна-Екатерина рассказала ей о происшедшем, умоляя никому не говорить об этом. После стигматизации она чувствовала, какая-то странная перемена произошла во всем ее существе. Ей казалось, что изменилась обычная циркуляция крови, и кровь ее текла к ранам.

О.Линберг пришел к ней 31 декабря со Святым Причастием и впервые увидел раны на внешней стороне руки и рассказал об этом о.Ламберту. Старик о.Ламберт, замученный жизнью и пребывающий в постоянной тревоге, особенно после закрытия монастыря, умолял Эммерих никому не говорить о ее видениях и обо всем необычном в ее жизни – чтобы не подвергнуть себя и ее новым неприятностям. Сам он был глубоко убежден в ее святости и в сверхъестественном происхождении ее видений.

Оба священника относились сначала недоверчиво к ее ранам, затем, видя, что они не заживают, решили молчать об этом, боясь возбудить общее внимание. Сама Анна-Екатерина была несказанно рада и всеми силами старалась скрывать свои страдания.

О.Ламберт, правда, для себя вел записи об этом необычном событии, из которого мы видим, что по пятницам из ран текла кровь.

Смирение не позволяло Эммерих рассказывать про себя. Когда же ее спрашивал кто-нибудь из духовенства, откуда произошли ее язвы, она отвечала просто: "Мне думается, что от Бога".

(Стигматизация была после святого Франциска у многих лиц в истории Церкви. Последняя стигматизированная монахиня Вероника умерла в 1727г. и была канонизирована в 1831 г.). Однако вскоре в городе стало известно о ранах на руках, ногах и боку Эммерих (об этом рассказала дочь органиста, поступившая одновременно с Анной-Екатериной в монастырь). Тотчас же врачи подвергли тело медицинскому исследованию и поставили в известность духовенство.

Приехали викарий Фон-Дросте, декан Оверберг и медицинский советник Фон-Дрюфель, чтобы удостовериться в происшедшем. Они убедились в том, что факт стигматизации был налицо и что ни малейшего сомнения не могло быть в подлинности его. Об обмане со стороны сестры Эммерих не могло быть и речи. Все же викарий счел необходимым провести более подробное исследование, чтобы снять с духовенства какие-нибудь подозрения или тень в покровительстве предполагаемого обмана. Он распорядился даже, чтобы врач Краутхаузен приложил все усилия к излечению ран. Однако все усилия доктора остались тщетными.

Тогда было решено установить за Эммерих надзор и днем и ночью. И надзор был поручен надежным гражданам Дюльмена и продолжался с 10 по 19 июля 1813 года.

В результате общее единогласное мнение наблюдавших было, что об обмане не могло быть и речи. Раны постоянно оставались в одном и том же положении, не излечиваясь, не заживая и не гноясь.

Наблюдавшие заметили, что Эммерих, за исключением небольшого количества жидкости, пищи не вкушала. В апреле 1813 года сестру Эммерих посетил даже врач-протестант доктор Руфус. Вот его свидетельство: "То, что я увидел, повергло меня в изумление. Об обмане ни в коем случае нельзя думать. Религиозная настроенность, ее прекрасное благочестивое лицо, страх Божий, радостное отдание себя, всей своей жизни в волю Божию, наконец, само состояние ран говорило о подлинности их чудесного происхождения. Невозможно их объяснить и силой воображения, внушения и прочего. По моему мнению, происхождение ран – сверхъестественное".

И все же Господь допустил, чтобы по этому поводу провелось еще более тщательное расследование, дознание со стороны светской власти. И благодаря этому последнему испытанию подлинность стигматов была доказана с полнейшей очевидностью.

В 1819 году Анну-Екатерину Эммерих насильно взяли из ее помещения и окружения, отвезли в чужое жилище и в продолжении двадцати двух дней подвергали мучительнейшим исследованиям. Врачи ее, без сомнения, надеялись обнаружить обман, вынудить признание его.

Однако все усилия оказались тщетными. Эскулапам пришлось оставить современникам и потомкам доказательства того, что естественных причин и объяснений найти для данного явления невозможно.

Теперь время перейти к описанию того лица, избранного Прови­дением для передачи христианскому миру откровений, дарованных Анне-Екатерине Эммерих.